КАЗУСЫ ВОЙНЫ

 

Было это, как мне помнится, в октябре или ноябре 1943 года. Служил я в действующей армии начальником радиостанции 2-го стрелкового батальона 288-го стрелкового полка 94-й дивизии в составе 2-го Ук­раинского фронта. События происходили где-то между селами Ворон-цовка и Нижняя Михайловка Кировоградской области.

Узел связи дивизии только что разбомбили, моя радиостанция по­гибла тоже, так как боец, который переносил ее, попал под миномет­ный обстрел, мина разорвалась позади него, превратив новенькую радиостанцию, которую он переносил за спиной вместо ранца, в ре­шето, но его не убило (рация защитила), а только ранило. Я остался один без помощника и аппаратуры, и меня прикомандировали в пер­вый батальон к радиостанции сержанта Болтушина Емельяна Ивано­вича, моего фронтового коллеги. Он был чернявым цыганом, откуда-то из-под Брянска, 1923 года рождения, мы были почти ровесниками. (Погиб Емельян под Варшавой в 1945-м, и его старший брат Глеб Ива­нович, работавший после войны технологом на Брянском металлур­гическом заводе, нашел меня и приехал ко мне на встречу в Ленин­град.)

Рации 13-Р, начавшие тогда поступать в войска, были свинчены на шурупах из фанерных листов. При монтаже их были использованы детали и узлы от разобранных, реквизированных у населения в воен­ное время вещательных радиоприемников. К рации подходили немец­кие аккумуляторы, работавшие много лучше и дольше наших. Однако они были большего размера, и мы научились выламывать фанерные перегородки, чтобы вставлять туда «трофейку». На них мы выцарапы­вали свои фамилии. За этот маленький военный криминал, то есть зарядку нетиповых трофейных аккумуляторов полагалась мзда — бу­тылка полковому технику из технической обслуги.

Батальон сидел в окопах уже два дня, пытаясь выбить немцев с вы­сотки, обозначенной на картах как высота 111-1. Что в ней такого было, мы не знали. У батальона кончились почти все боеприпасы, кроме патронов, артиллерии не было, вернее, она была, но связи с ней не было, так как у Емельяна отказала рация — та самая 13-Р. В этот момент к нему в окоп прибываю я. Не­сколько минут возни с рацией ничего не дают — не работает, и все.

И тут началось весьма неприятное — у нем­цев появилась небольшая танкетка, которая начала весьма нагло ездить вдоль наших по­зиций и поливать их из пулемета, не давая никому высунуться. Видимо, немцы поняли, что артиллерии у нас нет и гранат тоже. По­явились раненые.

К нам в окопчик спрыгнул сам комбат и в очень нелицеприятных и не очень печатных выражениях проорал, что если через полчаса

рация не будет готова и артиллерия не будет вызвана, он лично за­стрелит нас обоих и похоронит в том же окопчике. Надо сказать, что я уже к тому моменту понял, что вышла из строя какая-то лампа или лампы в приемнике, так как Емельян имел обыкновение частенько пробовать аккумуляторы на «коротыш» и по запарке на секунду подал анодную батарею на накал, спутав провода. После этого рация и за­молчала.

Вскрывать рации в ходе боя нам категорически запрещалось на­ставлением. Все же рискнули и начали вскрывать злосчастную радио­станцию, так как комбат был грозен и не шутил, а жить нам хотелось. Шурупы крутили ногтями и перочинным ножиком, который оказался у меня. Несколько раз танкетка проезжала и около нашего окопа, но он был глубоким, и поэтому мы особо не боялись нахала-немца, так как машина рисковала и завалиться в него при неосторожности.

Провозившись полчаса, мы все же открыли рацию и, каждую мину­ту ожидая сверху пули комбата, стали разбираться. Действительно, не работала лампа гетеродина, поэтому все было глухо. И в этот мо­мент я вспоминаю уроки по радиосвязи в своей учебке и нашу препо­давательницу, строгую Маргариту Васильевну. Лампа кварцевого ка­либратора!!! Вот наше спасение. Калибратор не особо нужен в данные секунды, полк мы и так найдем в эфире. Секунда — и лампа заменена. Ура, связь есть!!!

Через пять минут высотка ощетинилась черным забором разры­вов нашей артиллерии. Танкетку тут же как ветром сдуло. Через час батальон уже сидел на высотке, немцы — как испарились, было их тут действительно немного. Это был мой первый боевой опыт ремонта радиостанции под обстрелом.

...В январе 1945 года 8-я армия Чуйкова форсировала реку Висла с огромными потерями. Поэтому нашей 5-й армии под командовани­ем генерал-лейтенанта Берзарина было приказано выдвинуться и за­нять ее место.

Было это как раз в том месте, где река Пелица впадает в Вислу, самое устье. Наша армия заняла позиции уходившей в тыл 8-й утром, в пять часов. Накануне они форсировали реку, но не наступали. На этом берегу была Польша, на том — уже Германия. Висла в этом месте делает приличную загогулину.

Различие между Польшей и 1ерманией было разительное. Если на этом берегу — разухабистая грязная проселочная дорога, так похожая на родные наши, то на том — классное бетонное шоссе, спускающееся к реке строго напротив грязной польской дороги. На этом берегу — покосившиеся и замурзанные бедняцкие польские хаты, в которых на­пихано неимоверное количество обитателей. На том — аккуратные беленькие стандартные германские коттеджи из силикатного кирпича.

На реке'стоял лед. Немцы еще не вполне опомнились от удара 8-й армии и не везде подтянули резервы. Многие их соединения поспеш­но отходили к Одеру, чтобы занять последний рубеж берлинской обо­роны. К вечеру я пришел на КП батальона, так как туда приехал коман­дир дивизии полковник Шестацкий — очень хороший человек. Забегая вперед, скажу, что погиб он после форсирования Одера, при осво­бождении концлагеря с нашими пленными: после открытия лагерных ворот заключенные толпой хлынули встречать освободителей и не заметили в толпе конвоира-эсесовца, который переоделся в лагер­ную форму и в упор расстрелял полковника из автомата. (В городе Дубоссары в Молдавии есть улица имени Шестацкого.)

На КП батальона были в тот момент и дивизионный радист, мой хороший знакомый старший сержант Федя Глушко, до войны он слу­жил на Тихоокеанском флоте, и начсвязи моего 288-го полка капитан Чередниченко.

Приказа о наступлении не было, но он буквально витал в воздухе. Поскольку обстановка была неясной, быстро темнело, большинство офицеров решило заноче­вать на КП батальона. Я ос­тался с ними, а со мной была рация РБМ.

В маленьком помещении землянки находилось чело­век двадцать, спали и на полу, и на столе, и под сто­лом. Как вскоре выяснится, последняя позиция имела свои преимущества, и ее как раз занял Федя Глушко. Про­снулся я от громкого коман­дирского крика, люди вска­кивали, метался луч света от сильного фонаря. Стрельбы не было, хотя всегда в таких ситуациях ожидаешь очередь из автомата или разрыв гранаты.

В помещение вошло много людей, кто-то уже торопливо разжигал коптилку-светильник. Большое начальство!!!

Мы с капитаном Чередниченко оказались прижатыми к стенке, где стояла аппаратура связи, вытянулись, как и все, во фронт. В отражен­ном свете фонаря, направленного на нас, я увидел коренастого чело­века в длинном кожаном плащ-пальто. В обладателе пальто, к своему ужасу, я узнал командующего фронтом маршала Жукова. Жуков был очень раздражен, если не сказать, в ярости, нашей неготовностью и спящим состоянием. Впоследствии я узнал, что в эту ночь он объез­жал передовую на автомобиле и был подкараулен немецкой развед­кой, закидавшей его группу минами. Автомобиль и средства связи были выведены из строя, а сам маршал, потерянный на время шта­бом фронта, был вынужден с группой и охраной пешком пробираться к расположению ближайшей части, которой оказалась наша...

Небрежно и с нетерпением выслушал он доклад командира диви­зии, отвернулся от него и подошел вплотную к нам с начальником связи полка Чередниченко. В руке его играл кавалерийский стек — недлин­ная трость-палка с кожаным ремешком на конце, для взбодрения коня.

«Почему не наступаете?» — медленно и с угрозой в голосе сказал он, как бы обращаясь ко всем. В ответ было глухое молчание. «Связь, где связь?» — с еще большей угрозой обратился он к нашей группе, в которой поближе к нему оказался капитан Чередниченко. Капитан попытался что-то доложить маршалу, но был остановлен ударом сте­ка по лицу. «Дайте связь!» — прошипел он, уже обращаясь ко мне и слег­ка замахиваясь во второй раз. Я стоял по стойке смирно, как извая­ние, с остекленевшими глазами, так как хорошо знал по фронтовым рассказам легендарную лютость маршала, могущего сгоряча и при­стрелить нерадивого или мародера. Выдавить хоть пару звуков в от­вет Жукову было для меня делом безнадежным.

Жуков, видимо, верно оценил состояние молодого солдата и отвер­нулся, занявшись другими персонами. К нам немедленно подскочил один из его порученцев, связист. Он и вывел нас из ступора: «Ребята, связь, давайте немедленно маршалу всё, что есть». Я включил радио­станцию, подсоединил и настроил антенну. Кажется, я проделал все это, как фокусник, за несколько секунд. Поскольку я не знал ни частот, ни шифров штаба фронта, мое место занял полковник.

Вот это была какофония! Такого шума я, наверное, больше никогда не услышу. После первых условных фраз в микрофон тишайшая часто­та взорвалась буквально сотнями станций. Ставка нашла потерявше­гося комфронтом! Вскоре подошли автомобили, и нежданная делега­ция убыла.

Чередниченко замазал йодом полоску на своем лице, а больше всех был доволен Федор Глушко — все это время он не вылезал из-под сто­ла и не был никем замечен... Он просто не смог физически это сделать после подъема на ноги всех спящих!

 

В.Б. Горбулёв

участник Великой Отечественной войны,

пос. Глебычево