МОИ ПАРТИЗАНСКИЕ ТРОПЫ

 

Война для нас не была неожиданностью, и молодежь по-своему гото­вилась к ней, тем более что по всей стране работали всевозможные клубы: стрелковые содействия Красной Армии, аэроклубы. Атмосфе­ра патриотизма пронизывала все общество.

Весной 1941 года я сдавала выпускные государственные экзаме­ны в культпросветучилище и параллельно оканчивала годичные кур­сы медсестер районного отдела Красного Креста... Началась война — я добровольно обратилась в военкомат и в августе 1941 года была призвана в армию. В нашей семье чувство ответственности за безо­пасность и судьбу Родины было определяющим. Отец у меня был офи­цером, и это сказалось на принятии решения.

До зимы 1942 года я находилась в санитарно-эпидемиологическом отряде Волховского фронта.

Поступило предложение вступить в один из партизанских отрядов. Я согласилась, тем более, что это было связано с разведкой и дивер­сионной работой в тылу врага.

Два месяца шла подготовка. Учитывая то, что в разведку придется ходить в тыл врага, нас учили, как вести себя за линией фронта, чтобы не вызвать подозрений, что говорить при встрече с немцами (леген­да, версия), как выйти из сложной ситуации, ориентироваться на не­знакомой местности.

После учебы меня определили в отряд, сформированный из мо­ряков Балтийского флота. Первое задание получили в мае 1942 года: нашей группе предстояло подготовить подрыв железнодорожного полотна на участке Оредеж-Батецкое. Группа должна была узнать, когда проходят немецкие эшелоны, какая охрана. Опыта у меня тогда еще никакого не было, поэтому ориентировалась на бывалых ребят.

В мои обязанности входило и оказание медицинской помощи ра­неным и больным. Что удивительно — находясь в тяжелых условиях, тогда мало кто болел.

После выполнения поставленной зада­чи нам разрешили выход. Дальше уже сле­довала работа подрывников. Мы вышли к реке Оредеж и попали в окружение. Ме­сяц пришлось выходить из окружения. Страшно вспомнить, что нам пришлось пережить. Более месяца мы оставались без продовольствия, боеприпасов, меди­каментов. Усугублялось все это еще и тем, что в этом районе находилась окружен­ная 2-я Ударная общевойсковая армия.

Немцы постоянно, днем и ночью, вели интенсивный артиллерийской обстрел, осуществляли налеты авиации. Естест­венно, мы несли большие потери, прибав­лялись раненые.

В этом аду применялось и психологическое воздействие со сторо­ны противника. Немцы сбрасывали связки пустых консервных банок, пустую металлическую тару, что создавало такой звон и свист, что бо­лели уши.

В связи с тем, что район расположения 2-й Ударной армии был тесно блокирован немцами и с земли, и с воздуха, наша авиация не могла оказать нам действенной помощи.

Мы использовали оружие и боеприпасы как своих товарищей, уби­тых в боевых постоянных стычках, так и трофейные, а питались травой, древесным волокном, лягушками, полевками, так называемым поднож­ным кормом. Ежи считались деликатесом. В промежутках между посто­янными боями из шкур павших лошадей варили супы. Сухарей, которые предусматривались продовольственным пайком, давно не видели.

Командование отрядом вело постоянный поиск возможных про­ходов для выхода из окружения, а немцы с каждым днем уменьшали наше жизненное пространство.

Символично, что именно 22 июня, в годовщину начала Великой Отечественной войны, на одном из участков после кровопролитного боя и помощи со стороны частей Красной Армии был образован ко­ридор шириной 400-500 метров, в который устремились те немного­численные остатки подразделений и частей, партизанских отрядов, которые смогли каким-то чудом еще сохраниться. Обстрел шел со всех сторон: артиллерия, минометы, пулеметы, автоматы, бомбежка с воз­духа. Это был ад кромешный.

Потом нам стало известно, что в этом окружении под Мясным Бо­ром погибла почти вся 2-я Ударная армия, а ее командующий Власов сдался в плен. Единицы воинов вышли из действующих в этом районе партизанских отрядов. Те, кому удалось преодолеть этот коридор «До­лины смерти» и выйти к своим позициям, были счастливы, что оста­лись живы. Так я получила боевое крещение.

Вскоре после этих трагических событий, командованию партизан­ского движения, была поставлена задача, сформировать несколько десантных спецгрупп для поиска командующего 2-й Ударной армии и штаба армии, не вышедших из окружения. В это время еще не было информации об уничтожении штаба и сдаче в плен командующего. В одну из таких групп включили и меня.

Наступил день, вернее, ночь, отправки. Нас, личный состав груп­пы, привезли невоенный аэродром под Малой Вишерой. Инструкто­ры подогнали каждому снаряжение, ремни, лямки парашютов. Нас основательно нагрузили оружием, боеприпасами, продуктами и объ­яснили, как нужно действовать при прыжке из самолета, ведь ни один из нас до этого никогда не прыгал с парашютом, при этом десантиро­вание производилось ночью.

Насколько* это была ответственная задача, говорит сам факт при­бытия на аэродром командующего Волховским фронтом генерала армии К.А. Мерецкова.

В своем обращении к нам он напутствовал обязательно вернуть­ся! И сказал, что мы достойны наград только за то, что улетаем во вражеский тыл с ответственным заданием. Последовала команда: «В самолет!» Взревели моторы, и мы оторвались от земли. Нас ждала неизвестность. Все притихли, и каждый думал, что нас ожидает на указанном квадрате в тылу врага. Еще свежи были воспоминания выхода из окружения, перед глазами проплывали картины скоротеч­ных боев, гибель друзей и товарищей. В основном, в группе были со­всем молодые ребята, вчерашние школьники, студенты.

Как будто остановилось время, и вот команда: «Встать! Пошел!» Нервы напряжены до предела, мозг отчетливо работает на мобилиза­цию тела, мышц. Не показать слабость перед товарищами — главная задача каждого. А впереди в проеме люка «Дугласа» кусок темноты, пугающий своей неизвестностью.

Надо сгруппироваться, преодолеть предательскую расслабленность тела, а секунды упорно подгоняют — раз, два, три и... прыжок — оче­редной десантник исчез и растворился в неизвестности.

И тут сбой — впереди стоящий паренек по имени Март не смог преодолеть себя. Это стоило очередного захода самолета в точку де­сантирования. Стало страшно после этой заминки, как говорят, душа ушла в пятки.

Но чувство ответственности перед товарищами, перед поставлен­ным заданием оказалось выше, сильнее предательского страха. И ког­да раскрылся парашют, я ощутила радостное, торжествующее чув­ство — я победила!..

В партизанской борьбе было много драматических и опасных мо­ментов, и тот боец, командир, кто сумел победить в себе страх, выхо­дил победителем в самых сложных ситуациях.

...Как-то возвращались с очередного задания. Небольшой группой пробирались к линии фронта. Были уже в партизанском крае. Подо­шли к деревне Гребло, что на Псковщине. Зима. Декабрь. Голодные, истощенные, мы вошли в деревню за продуктами. Не было у нас ни разведки, ни охраны. Послали меня в один дом. Открыла дверь жен­щина, звали ее Анна Трофимовна. Оказалась она ленинградкой, при­ехавшей в деревню на дачу, где и задержала ее война. Пришлось ей с девочкой остаться на оккупированной территории. (Замечу, к счас­тью, она уцелела, и мы с ней встречались после войны в Ленинграде.) Анна Трофимовна вытащила из печи лепешки и высыпала их мне в вещ­мешок. Только успела это сделать, как вошел в дом дед и говорит мне: «Уходи, дочка, немцы! Ребят-то ваших погнали!»

Через двор, перепрыгнув высокий плетень, я оказалась в поле. Выстрелы к тому времени прекратились. Укрылась в канаве. Передо мной кустарник. «Удастся — уйду, нет — придется застрелиться». По­пасть в плен партизану, особенно девушке, страшно — фашисты звер­ски пытали и мучили партизан. Жду. Тишина. За кустарником дорога. Я видела, как по ней в плен уводили наших ребят.

До ночи просидела в канаве. Ночью пришла в деревню Жарки. А там староста — наш человек. Пробралась в дом старосты, где меня согре­ли, накормили и оставили до утра.

Под утро появились немцы и вызвали старосту. Меня спрятали во дворе в соломе. Немцы пришли и во двор старосты, посветили фона­риком, ушли. Взяв из деревни заложников, уехали. За мной пришла хозяйка и увела в дом. Мы с ее сыном посмотрели по карте, как мне пробираться к переднему краю обороны, потом хозяйский сын про­водил меня за большак.

И вот я совсем одна. Мне нужно было перейти шоссе, преодолеть про­волочное заграждение, в котором должен быть ход, и далее перейти ли­нию фронта. Луна. Мороз. Пошла по снегу. Страшно. Где ветка хрустнет, где ком снега упадет. Подошла к дороге, время заполночь. Собралась перебежать дорогу, наткнулась на провода. Связь! Сразу что-то загреме­ло, и начался обстрел. Обратно в лес. Пошла по снегу. Ноги тонули в суг­робах. Сердце так трепетало, что думала: или оно выскочит из груди, или лопнет. Удалившись от этого места, обнаружила блиндаж. Смотрю — хо­дит немецкий часовой, нога об ногу постукивает—замерз! Вижу: скрыл­ся за углом, скрипнула дверь, жду смены, однако ее не последовало. Тут я во весь дух через дорогу. Добежала до первого дерева—тишина, никто не стреляет. Подошла к проволочному заграждению, стала искать ход, по которому перебирается дивизионная разведка. Нашла. Ползком, на спи­не, сантиметр за сантиметром переползла колючую проволоку. И уже оказалась на нейтральной полосе. В тот миг мне показалось, что иду целую вечность, конца и края не будет этому пути.

Увидела дымок, оказалось, землянка. Знакомая речь. Подошла бли­же, меня задержал часовой. Сопротивляться не стала, но и не призна­лась, что партизанка. В это время активно действовали власовские отряды. Поэтому старшему лейтенанту, к которому меня доставили, я сказала, что мирный житель, убежала от немцев, чтобы не отправи­ли в Германию. Лейтенант, увидел мой автомат, усмехнулся: «Ничего себе, мирный житель!» Это была группа наших разведчиков. Так я ока­залась в расположении 8-й Гвардейской панфиловской дивизии. Из­вестно, что эта дивизия погибла, защищая Москву, но имя ее сохра­нили. К ним я попала в качестве задержанной и находилась под стражей до установления личности.

В это время у панфиловцев в гостях находился ансамбль Северо-За­падного военного округа. Ко мне подошел майор, фамилии и должности не помню, и сказал: «Сегодня у нас концерт. Я приглашаю вас». Подобра­ли мне обмундирование. И вот клуб, сцена. Мне запомнилась песня:

Спит деревушка, дремлет старушка. Ждет, не дождется сынка. Старой не спится, ржавые спицы Тихо дрожат в руках. Ветер соломой шуршит в трубе. Тихо мурлычет кот в избе. Спи, успокойся, шалью укройся. Сын твой вернется к тебе.

В те минуты меня так тронула эта песня. Этот куплет на всю жизнь остался у меня в памяти. Мне вспомнилось то далекое, родное, от чего щемит душу. Вспомнила маму. Бедная моя мама, она ведь не зна­ет, что со мной, где я. Одна, столько выстрадала, пережила в свои девятнадцать. Видя мои переживания и зная, в каком состоянии я выш­ла к своим, этот майор стал меня успокаивать. И когда мы проща­лись, сказал: «Не ходи ты туда больше, не ходи!» Однако пришлось идти вновь и вновь.

...Я находилась в составе спецгруппы партизанского подразделе­ния в тылу врага на Псковщине. Меня вызывает командир группы и сообщает о задании, которое мне поручают выполнить. В районе дей­ствий немецких частей дислоцируется танковая часть. Мне приказа­но: разыскать и уточнить место ее расположения и немедленно доло­жить командованию.

Отправляюсь в путь. По дороге подхожу к деревне. На опушке леса заметила танковый парк. На лужайке у первого дома толпятся немцы у полевой кухни — обед у танкистов. Они и на войне пунктуальны: 12 часов дня — обед.

Несколько солдат выскочили на улицу, схватили меня и потащили к кухне. Мою сумку с хлебом и одеждой схватил немец и со смехом, раскрутив ее, бросил в кусты. А меня стали толкать по кругу, как мяч.

Меня обуяло чувство не только жгучей ненависти к этим варварам, но и страха за свою жизнь. Что ожидает меня от этой встречи? Все непредсказуемо!

В этот миг подходит немецкий капитан, он приказывает солдатам прекратить издевательство. Обращается ко мне, спрашивает, что про­исходит. По-русски говорит сносно.

Я объясняю офицеру, что иду в Порхов к брату, который работает на железной дороге (это моя легенда), а солдаты меня схватили и из­деваются. Он берет меня как бы под защиту. Глядя на мою истоптанную обувь, говорит, что завтра утром в Порхов пойдут машины за горю­чим и он устроит меня на машину. Сказал, чтобы я остановилась в до­ме русской «матки» (так они называли наших женщин), а завтра в шесть часов подошла к шлагбауму. Туда и направился офицер, видимо, он был дежурным по гарнизону.

Я свободна! Но мне нужно уйти из деревни и поскорее.

На крылечке соседнего дома стояла женщина, она наблюдала за всей этой сценой. Позвала меня в дом, накормила и посоветовала убираться из деревни. Она сообщила мне, что недели две-три, как не­мецкая танковая часть перебазировалась в их деревню.

Срочно нужно уходить, придумали план: женщина отвязывает телен­ка, ведет его за веревку за деревню на лужайку. Мне дает корзинку — за грибами и ягодами в лес. Прошли полянку, кустарник и пошли дальше в лес. Женщина проводила меня еще немного, и мы расстались. Я вни­мательно наблюдаю, чтобы не было слежки. Кажется, все спокойно.

Спешу к своей базе, чтобы сообщить о колонне машин, как сказал мне немецкий капитан. Как только я пришла на базу и доложила, сра­зу же были отправлены разведчики, подрывники, минеры на Порховский большак.

Следующей ночью колонна машин, бензовозы возвращались из Порхова. Ее встретили наши партизаны и подорвали, расстреляли, словом, уничтожили горючее для немцев. Задание было выполнено.

...На всю жизнь запомнился случай, когда я получила ранение. Од­нажды нашу группу обнаружили немцы. Началась перестрелка. Так получилось, что мы остались втроем. Я с автоматом залегла у подно­жия сосны между корней. Вдруг вижу немцев, один совсем близко. Я выстрелила, он упал. Подумала, что я его убила и уже хотела посмот­реть, где ребята, но вижу, он поднимается, идет на меня и стреляет. Чувствую, моя правая рука падает, как плеть, а немец продолжает идти, но как-то медленно (видимо, я его ранила). Кое-как левой рукой мне удалось направить автомат в его сторону, и я расстреляла весь диск. Немец упал, в горячке боя я побежала искать ребят.

Ранение было тяжелым, и одному из партизан после боя пришлось меня нести на партизанскую базу то на себе, то на плащ-накидке. Я так и не узнала его имени, но благодарна ему все прожитые годы.

С партизанской базы самолетом меня доставили в полевой гос­питаль. Ранение оказалось серьезным, задето легкое. От большой потери крови я потеряла сознание. Очнулась на операционном сто­ле, мне переливают кровь. Запомнились бородка склонившегося надо мной врача и радостный возглас девушки-медсестры, стояв­шей у изголовья: «Она очнулась!» Через три недели меня, эвакуировали в город Киров. Полго­да я лечилась. Однако рука не действовала. Дали мне инвалид­ность первой группы. Всю жизнь я живу с та­кой памятью о войне...

После излечения и увольнения в 22 года я уже работала предсе­дателем сельсовета. Пять колхозов были в моем хозяйстве.

Работали мы не по­кладая рук под девизом: «Все для фронта, все для Победы!» Это не давало расслабляться. Фронту нужны были продукты питания, одеж­да. И люди, недоедая, недосыпая, выполняли и перевыполняли планы поставок зерна, овощей и других продуктов сельскохозяйственного производства.

Меня величали по имени -отчеству. Все шли со своими проблема­ми, горестями и радостями, и это окрыляло, придавало сил, энергии и оптимизма.

После войны вышла замуж за офицера Советской Армии, пришлось помотаться по гарнизонам нашей великой необъятной страны. Вез­де, куда ни забрасывала военная судьба мужа, я принимала активное участие в военно-патриотическом воспитании молодых воинов.

С1993 года возглавляю Совет ветеранов партизанского движения Выборгского района. Теперь, в начале XXI века как никогда необхо­димо хранить память о войне.

...Считаю, что я прожила красивую и счастливую жизнь.

 

В,В, Валюженич участник Великой Отечественной войны, партизанка

г. Выборг