НА ГРАНИЦЕ

 

Я из Курской области, из-под городка Суджа. Отец летом занимался хлебопашеством, зи­мой подрабатывал столяром. В 1929 году в колхоз вступили, и перспективу в своей жиз­ни я представлял только на селе. Меня с мало­летства учили всему: и лошадку запрячь, и отцу в поле помочь, и в ночное сходить.

В 1933-м был страшный голод. Вся семья пухнуть стала. Надо было как-то выживать, где-то хлебушка добыть. Я же старший. Услы­шал как-то от сельчан, что в городе можно найти работу, и в 14 лет, в чем был, забрался в товарный поезд, груженный лесом, между до­сок и поехал неизвестно куда. Это было просто состояние отчаяния от голода.

Приехали, как оказалось, в Харьков. Людей много, все куда-то идут, и я пошел. И вдруг почувствовал запах давно забытого хлеба. Это до умопомрачения. Иду на запах, а там толпа громадная и вижу боль­шой, наскоро сколоченный из горбылей магазин. Коммерческий ма­газин — 3 рубля буханка, по две на руки. Подошел ближе, денег-то нет, стою в раздумье. И вдруг мужчина в рабочей одежде, протиснувшись к самому магазину, поднимает руку и объявляет: «Проверка докумен­тов». Милиция толпу окружила, а мальчишки сразу кто куда. Милицио­неры их ловят и в машину. Вдруг один из них ко мне подходит и гово­рит: «Садись в машину». Я сел, куда деваться.

Смотрю, уже выехали за город. И вот показались стены большого монастыря. Это, как я потом узнал, был Куряж, под Харьковом, в нем располагалась колония им. Горького, где работал известный педагог Макаренко.

Нас сразу в баню, на санобработку, потом накормили гречневым кулешом и отправили спать в чистое, теплое помещение в подваль­ной части монастыря. Утром после завтрака позвали в большую комнату, где за столами, покрытыми красной тканью, сидело несколько человек. Каждый из нас подходил к столу, отвечал на вопросы: имя, кто родители, почему и откуда приехал. Я все рассказал. «Хочешь учиться в ФЗУ (фабрично-заводском училище)?» — спросили. «Хочу», — ответил я. Так я получил специальность слесаря-монтажника.

В 1936-37 годах работал на теплоэлектроцентрали. Она обеспечи­вала электроэнергией несколько крупных заводов, один из них — паро­возостроительный выпускал параллельно и танки. Я хочу отметить, что уже тогда к войне готовились, и основательно. Учебные тревоги проводили каждый месяц, весь город в этом принимал участие.

Вечером после работы мы занимались на курсах ПВО. Девушки обучались на санитарок, связисток. Сдавали нормы ГТО («Готов к тру­ду и обороне»). Аэроклубы готовили парашютистов, стрелков и др. Этим занимался Осоавиахим. Многие мои знакомые занимались спортом. Это было нормой жизни. Да и внешнеполитические события не дава­ли надежды на спокойную жизнь.

С 29-го года мы вели войны на Дальнем Востоке с японцами, про­должали воевать за советскую власть в Средней Азии, на Кавказе, с кулацко-бандитскими формированиями на Украине, с агентурой, забрасываемой из-за рубежа, и с контрреволюционными элемента­ми внутри страны.

В сентябре 1938 года, когда Хасанские события шли к завершению, меня призвали в Красную Армию и отправили на Дальний Восток, но от Волги повернули на юг. Так мы оказались в Туркмении на иранской границе в 45-м погранотряде, в городе Сераксе. О том, что здесь на границе создался опаснейший очаг угрозы нападения, мы узнали, ког­да окунулись в эту обстановку. Здесь я прослужил до 44-го года.

Иран был многие годы полуколонией Англии. Король Ирана Реза-Шах Пехлеви (старший), став союзником Германии, вытеснил англичан из страны и предоставил немцам плацдарм для нападения на Совет­ский Союз с юга. Они с 1938 года наводнили приграничную зону шпио­нами, диверсантами, создавали на нашей территории враждебные на­ционалистические банды. Забрасывали большое количество подрывников на нашу территорию, чтобы совершать диверсии на же­лезной дороге, промышленных предприятиях, кораблях в Каспийском море. Главная цель — захватить Кавказ, где они имели бы нефть, энер­гетические ресурсы. На турецкой границе создалась такая же ситуация.

И к началу Отечественной войны здесь уже был, по существу, сфор­мирован фронт, происходили аналогичные события, как на западных рубежах. Но с тем отличием, что там враг был виден — это позиции, живая сила, техника, а здесь шла жесточайшая борьба с тайной аген­турой, иранской и турецкой разведкой.

Я заканчивал третий год срочной службы и, как говорят, «протирал чемодан», чтобы через три месяца, то есть осенью 1941, года ехать домой. А тут грянуло 22 июня. Утром я спал в казарме после дежур­ства, слышу — шум, все суетятся, спросонья ничего понять не могу, прислушался, и только повторяются слова: «война», «меня, меня по­шлите на фронт». Но начальник заставы успокаивает всех: «Продол­жайте службу, придет время, кто надо, тот поедет». Я тоже писал док­ладную, чтобы взяли на фронт. Потом для тех, кого призывали на фронт, организовали обучение в отряде.

Наша 4-я застава 45-го погранотряда Туркменского пограничного округа НКВД находилась на стратегическом перевале через хребет Копетдаг, в направлении столицы Тегерана — от Серакса до Мешхеда. Из 125 наиболее подготовленных и выносливых пограничников на­шего отряда и соседнего, Кахкинского, была организована боевая оперативно-войсковая группа для выполнения особого правитель­ственного задания по снятию иранской стражи, а также ликвидации шпионских диверсионных банд, фашистских воинских формирований и враждебных националистических подпольных групп в советско-иран­ском приграничье. Это были секретные мероприятия. (Потом мне не раз приходилось выполнять аналогичные задания на протяжении почти всей войны.)

Для выполнения августовского 1941 года приказа правительства — о создании Южного фронта и вхождении на территорию Северного Ирана 3-й Средне-Азиатской армии по согласованию с союзниками — англичанами и американцами — в ночь на 27 августа 1941 года мы должны были перейти государственную границу и расчистить путь для ввода в Иран нашей армии. На линии границы мое отделение, состоя­щее из пограничников, снайперов и пулеметчика, объединилось с со­седней оперативной группой, которой командовал капитан Сергин.

В 22 часа 26 августа мы в конном строю сосредоточились на пра­вом фланге участка заставы, в глубоком сухом арыке. В час ночи фор­сировали пограничную реку Теджен, по середине которой проходит линия советско-иранской границы, и двинулись вдоль иранского берега к пограничному сторожевому посту на Мешхедском перевале. О расположении поста мы информацию имели.

Летняя ночь на юге наступает очень быстро, будто черным бархатом накрывает вокруг. В вышине загораются огромные звезды, а в темно­те только слышно дыхание лошадей и шуршание песка под их ногами.

Продвинувшись на пять километров в глубь иранской границы, мы спешились и пошли небольшой группой, маскируясь за кустами, по ары­кам, сквозь заросли арчи. Затем цепочкой подползли незаметно к ста­рой мечети, где находился иранский пост. Окружили ее, рассредоточи­ли снайперов, сняли часового. Все прошло тихо.

Противник не предполагал, что мы решимся действовать в темноте.

С гранатами в руках, карабинами на боевом взводе группа ворва­лась в помещение, где на расстеленной кошме спали 12 амния — иран­ских солдат. «Дур!» — командую, что на персидском: «Стой! Руки вверх!» Они всполошились, открыли беспорядочную стрельбу из английских и русских драгунских винтовок. Но мы быстро преодолели сопротивле­ние противника. Когда они постепенно пришли в себя, оставалось только выполнить наше требование: прекратить сопротивление, бро­сить оружие.

К 4 часам утра с учетом решительных и умелых действий, внезапно­сти первая часть поставленной боевой задачи была выполнена.

До рассвета еще предстояло захватить особую роту иранского по­граничного комиссара и опорный диверсионно-шпионский немецкий пункт в Сераксе. Поясню, что комиссар — это иранский офицер, по­граничник, который уполномочен МИДом решать конфликтные воп­росы на линии границы с соседним государством.

Наша оперативно-войсковая группа в полном составе двинулась к крепости Серакс. Местность здесь ровная, песчаная и местами гли­нистая. В котловине, вдоль реки — небольшой оазис. Тут у дехкан бахчи обрабатывались. А дальше верблюжья дорога шла километров 70 все выше и выше по предгорьям и ущельям в горы до самого перевала.

Приближаемся к укрепленному перевалу. По приказу капитана Сергина, я с четырмя пограничниками вышел вперед для уточнения рас­положения укрепленных позиций отряда, который по нашим сведени­ям насчитывал около 50 человек. Лошадей мы оставили в кустах невдалеке. Незамеченными добрались до дувала (глиняного забора) в рост человека, уходящего в темноту в обе стороны. Перелезть через него нетрудно, но так обнаружишь себя. Идем осторожненько вдоль дувала, ищем, где можно пролезть на ту сторону и скрыться в небольшом тутовом саду. Слышу — журчание ручейка, по которому мы незаметно сюда добирались. Оказалось, он пересекает ту территорию, куда нам надо попасть. Часть глинобитной стены над ним обвалилась, образовав проход. Прошли дальше. Опре­делили, что весь аул охраняется, и в отдельном от всех помещении, похоже, находится штаб. Вижу, на скале стоит иранец и смотрит вниз в нашу сторону. Думаю, если нас увидел, то подаст сигнал своим. Надо спешить.

Снайпер Ярыш говорит: «Товарищ командир, разрешите, я его сей­час сниму». — «Нет, стрелять не надо», — говорю. И тут же вижу — бегут, пригнувшись, иранские солдаты в нашу сторону. Взбежали на приступок, по ступенькам около дувала, винтовки положили на него, изготовившись к бою, и ждут приближения к аулу нашей основной группы.

Часовой увидел нас, скорей всего, еще когда мы только пытались найти лаз. А мы-то с Ярышом у них в тылу, рядом. Нас прикрывали только угол овчарни да несколько кустов. Это дало возможность вер­нуться к нашим незамеченными.

Я доложил обстановку начальнику основной группы Сергину. Моей группе он приказал остаться с коноводами, так как люди устали. И бое­вая операция началась пешим строем.

Иранцы еще на дувале ожидали нас, невидимого в темноте против­ника, когда наша основная группа обошла их с северной стороны и уда­рила в тыл. Началась стрельба. Полетели ракеты. Смотрю, разворачи­вается бой. А я что ж, буду стоять? Взял шесть человек из коноводов, скомандовал «за мной», и мы стали обходить их с восточной стороны.

Через лаз проникли на другую сторону дувала и оказались опять в тылу у иранцев. Наши теснят их, прижали в тутовом саду, где мы тогда были. Они спиной к моей группе отступают, пытаясь занять дувал, а мы-то у них сзади. И тут пулеметчик, который действовал в од­ной группе с капитаном Сергиным, как резанет очередь, слышу, пули рядом свистят. Я тогда говорю Ярышу: «Ну-ка на ствол карабина под­ними зеленую фуражку». Он так и сделал. Пулеметчик увидел, что тут свои, и перестал стрелять. С двух сторон начали теснить.

Иранцы стреляют, стараясь поразить, в первую очередь, команди­ров, вывести из строя пулеметы, тут же использовать малейшее заме­шательство рядовых. Вдруг вижу — в нашего комиссара прицеливается один из них, уже нажимает на спусковой крючок, я быстро перехваты­ваю за ствол свой автомат ППД (они появились у пограничников в 40-м году), подскакиваю — и как стукну ему под руки — он выстрели­вает в воздух.

В общем, двумя группами мы их прижали. Сдавшихся в плен иран­ских солдат и семерых немецких инструкторов, а точнее диверсантов и шпионов, отправили в тыл с сопровождающими пограничниками и приступили к выполнению второй задачи.

С рассветом продолжили движение в глубь иранской террито­рии, в направлении города Мешхеда через горный перевал. Теперь наша цель была — по маршруту следования тщательно осмотреть рельеф местности, все подозрительные строения, кибитки, овчар­ни, аулы. О расположении недавно построенных немцами складов, загруженных до отказа взрывчаткой, нам сообщила наша нелегаль­ная разведка.

В полосе прочистки мы обнаружили и ликвидировали четыре диверсионно-шпионских гнезда, а также вооруженный оборонительный иранский отряд из 50 солдат, под командованием немецкого унтер-офицера. В результате разгромили оборонительную позицию иран­цев и овладели Мешхедским перевалом. Так был расчищен путь для беспрепятственного ввода и размещения в Мешхеде 11-го Марийско­го кавалерийского полка Красной Армии.

Потом нас вывели, границу открыли, и войска Красной Армии вош­ли в Иран. Граница стала охраняемой только нами. За выполнение задания группа получила благодарность от командующих Туркестан­ским и Закавказским округами. Меня поощрили: в конце 41-го года присвоили звание старшины.

После выполнения правительственного задания оперативно-бое­вая группа была расформирована на небольшие подразделения, ко­торые распределили по заставам. Они продолжали выполнять задачи по охране государственной границы. Мы, в частности, расчищали до Мешхеда территорию от диверсионных групп, так как одни очаги были не сразу обнаружены, другие появлялись позже.

Случай, о котором я расскажу, произошел 5 июля 1942 года на уча­стке заставы Ясы-Тепе.

С ефрейтором Масловым в 5 часов утра мы выехали дозором по суточному плану проверки линии государственной границы и состоя­ния пограничных знаков. Нам предстояло пройти на лошадях 12 километров по правому флангу участка заставы. Кавалерийские лоша­ди — единственное средство передвижения и в горах и в песках. Они мужественные, бесстрашные и очень умные, ведь уезжаешь за несколь­ко километров на участок границы в любую погоду — дождь, туман, в метре ничего не видно, или темная ночь — она приведет прямо к калиточке заставскои. И вот через полтора часа в семи километрах от заставы мы обнаружили следы четырех ишаков на песке, ведущие со стороны Ирана в наш тыл.

Дав сигнал на заставу о нарушении границы, мы стали преследо­вать ускоренным аллюром нарушителей, которые, судя по следам, направлялись к туркменскому аулу Ата в 20 километрах от границы. Мы спешили, так как рядом с аулом проходило гравийное шоссе Теджен-Серакс. Нарушители могли воспользоваться этим и скрыться. Кроме того, уже взошло солнце, и жара от раскаленных песков пусты­ни Каракум стояла невыносимая, ноги лошадей утопали в сыпучем песке, хотелось пить — суровая природа как будто испытывала пре­дел человеческих возможностей.

Через 12 километров нас догнала тревожная группа из четырех пограничников и мы совместными усилиями задержали нарушите­лей, которые были вооружены револьвером и четырьмя кинжальны­ми ножами. Здесь, пожалуй, сыграл свою роль момент внезапно­сти: они без сопротивления сдались. При первом разбирательстве представились как контрабандисты-курды, направлявшиеся в совет­ский аул для реализации среди колхозников наркотика из дикого мака-терьяка и женской одежды из шелка. Дальнейшее расследова­ние показало иное, это были подготовленные в Иране диверсанты, главной целью которых было одурманить наркотиком колхозников, заодно выручив хороший куш за опиум, поджечь склад с пшеницей, приготовленной колхозом «Красный Октябрь» для отправки на фронт, а также стогов собранного хлопка. Намерение диверсантов было предотвращено.

С1942 года, с октября меня перевели командиром взвода в манев­ренную группу, где готовили специальное подразделение из погра­ничников для пополнения 10-й дивизии НКВД, на Сталинградский фронт. У нас была усиленная подготовка... И вот она закончилась. Нас построили, дали последние наставления, скомандовали «все по машинам!», и мы считаем минуты до отправки, где на станции Теджен уже стоял эшелон. Напоследок начальник и комиссар проходят вдоль колонны — и вдруг команда: «Старшина Алексеев, старшина Раюшкин, сойдите с машины». Меня как током прошило: ведь мы подготов­лены, сдали экзамены, не доверяют? Не должно быть...

Но колонна ушла, все уехали, и даже пыль улеглась, а мы вдвоем стоим в недоумении. Что делать — пошли в казарму. Сели друг против друга, смотрим, а ком в горле — и слова не сказать. Посидели-посиде­ли, но надо идти к начальству, узнавать, в чем же дело. На душе так больно — все уехали защищать родину, сражаются, кровь проливают, а к нам — недоверие. А я уже был кандидатом в коммунистическую партию. Идем не к командиру, а к комиссару.

Он посмотрел на наши огорченные лица и слегка улыбнулся. У нас от сердца немного отлегло. Но не успели мы и рта открыть, как он: «Вы думаете, у меня нет желания быть там? Но я — здесь, потому что здесь тоже обстановка очень сложная». А я возьми да и брякни: «Так вы же пожилой, у вас семья». Он опешил, молча подходит, берет обоих за ремни и, приподняв от пола, как стукнет друг об друга. Теперь уже мы опешили от неожиданности. А он продолжил: «Вы назначаетесь ко­мандирами взводов, так как офицеров не хватает. Завтра принима­ем 600 человек молодого пополнения. Будете учить их, воспитывать, готовить резервы для фронта. Война завтра не кончается. Поймите, на вас надежда».

И мы старались оправдать оказанное нам доверие. В пополнении были солдаты 13 национальностей. Как удавалось находить подход к новичкам? Просто каждый командир — педагог. Я никого из них не выделял. Все старались учиться. Были, конечно, и душевные разгово­ры о доме, семье, о девушках — дождутся ли, о том, как скоро закон­чится война, о планах на будущее. Конечно, приходилось сталкиваться с всякими проявлениями. Но мы находили язык со всеми и выполняли поставленные задачи.

В конце ноября — декабре 43-го обстановка на границе резко из­менилась. Нас информировали, что немцы увеличивают высадку де­санта на территорию Ирана и усиливают подрывную работу. Мы были переведены на усиленный режим несения службы. Проводились опе­ративно-боевые операции.

Через некоторое время нас собрали и сообщили, что принятые нами меры по усилению охраны границы способствовали обеспече­нию безопасности и нормальному прохождению Тегеранской кон­ференции и встрече руководителей трех государств — Сталина, Рузвельта, Черчилля. Объявили благодар­ность за бдительность.

...В середине 1944 года это было. Вы­зывает меня начальник 4-го отделения Садовников: «Не брыкайся, Петро, ты уже в большей степени военный, чем граждан­ский человек, поступай в пограничное училище». ...И я отправился в Ленинград­ское общевойсковое училище, которое с 1941 года было эвакуировано в Казах­стан, в Алма-Ату. В августе 44-го оно пе­редислоцировалось на прежнее место, в Петродворец.

Когда мы прибыли, военный городок представлял собой руины, все поросло бурьяном, скелеты среди обломков кир­пича... А на утро прибыли полевые кухни и около 1000 пленных фашистов. Мы их охраняли. И учились. Они восстанавли­вали разрушенное здание, причем вы­полняли все очень аккуратно. А 31 декаб­ря 1944 года нас, курсантов, погрузили в эшелон и отправили на Кавказ усили­вать Ленинаканский пограничный учас­ток. В районе Армянской ССР и Чечено-Ингушетии. К этому времени сюда подтянулись наши большие силы. Артиллерии там сколько, осо­бенно дальнобойных орудий!

По прибытии нам дают особое правительственное задание — обез­вредить националистические бандитские группировки и расчистить путь для вхождения частей советских войск. Ведь Турция была союз­ником Германии, и во время войны у нашей границы стояла ее милли­онная армия, готовая захватить Кавказ. Вдоль границы были постро­ены аэродромы, шоссейные дороги, линии связи, укрепленные районы; самолеты часто нарушали нашу границу с целью фотораз­ведки, обстреливали наших пограничников.

Разведка также сообщила, что немецкая подпольная агентура ак­тивизирует националистические элементы, чтобы поднять мятеж и создать Закавказское правительство и что чеченцы, крымские татары, тюрки готовились встретить Гитлера со всеми почестями: подарить скакуна с золотым седлом и прочее. Поэтому была произведена вы­нужденная эвакуация части населения. В этой операции мы тоже при­нимали участие.

...Жизнь на границе не бывает спокойной. В 1946 году я был на­правлен командиром заставы на эстонскую границу, это Ленинград­ский пограничный округ. Там, на острове Эзель, оперировала враж­дебно настроенная националистическая банда Ильпа численностью 300 человек. Мы участвовали в ее ликвидации. Под Новый год обез­вредили главаря банды на участке моей заставы. В схроне обнаружи­ли много оружия, боеприпасов.

Так вот и прошли 34 года службы, из которых 25 лет прослужил в Вы­боргском пограничном отряде. Тогда обстановка на выборгском на­правлении была весьма напряженная. Тут и провокационные вылазки с финской стороны, заброска листовок, агентуры и диверсантов. Во многих операциях принимал участие, возглавлял поисковые группы, заслоны... В 1956 году задержал четырех нарушителей государствен­ной границы. Они были выброшены на резиновой лодке с корабля по фарватеру Бьёркезунд с целью диверсии на секретном объекте, кото­рый возводился у пос. Ермилово. За это был награжден часами.

В 1973 году ушел в отставку. За службу имею большое количество поощрений, грамот, более 20 правительственных наград.

Сейчас я председатель ревизионной комиссии Совета ветеранов. Встречаюсь с молодежью. Рассказываю о Великой Отечественной войне, о преданности и любви к Родине, за которую мы сражались, и сложили головы миллионы.

Я призываю мальчишек защищать Родину. В моем представлении Родина — это народ, это общее благо, которое наше поколение отсто­яло, не щадя жизни. Оно принадлежит отцу, матери того парня, кото­рый пойдет служить в армию.

...По жизни я оптимист, и планов на будущее у меня много.

П.А. Раюшкин

подполковник в отставке

участник Великой Отечественной войны

г. Выборг