ПОСЛЕ ДЕСЯТОГО КЛАССА... БЫЛА ВОЙНА

 

На каком бы торжественном мероприятии ни появилась эта красивая, элегантная и миниатюрная женщина, раздаются восхищенные голоса: «Смотрите, сколько наград!»

Да, наград много, и даны они за тяжелый труд фронтового санинструктора, за стойкость и отвагу при обороне Ленинграда.

...Наш санинструктор — Вера Лабутина. Ей семнадцать лет, еще совсем девчонка, но войны уже хватила изрядно. Ее добровольцем не брали. Она отправилась на фронт со студенческим батальоном, вооруженным японскими винтовками «арисака» и канадскими, похожи­ми на фузеи.

Под Кингисеппом батальон разнесло вдребезги, уцелели только Вера и еще старик старшина, швейцар института. Они вернулись в Ленинград, Вера случайно набрела на наш дивизион, который тогда пе­реформировался в Казачьих казармах, и осталась. Из документов у нее был комсомольский билет и справка об окончании курсов мед­сестер. Ее назначили в нашу батарею.

Вера маленькая, очень тихая и какая-то ко всему равнодушная. Придет в землянку, сядет в угол, плотно сдвинув коленки, положит на них ладони и сидит весь вечер, не шелохнувшись и не улыбнув­шись. Глаза у нее серые и очень грустные. Брать ее на работу за «колбасой» не хотелось, но командир батареи сказал, что здесь, на позиции, случись что, можно вызвать из дивизиона. А там мы бу­дем одни.

...Моросил мелкий холодный дождь. Вдоль шоссе редко и беспоря­дочно рвались снаряды. Проехали мимо больницы имени профессо­ра Фореля, и я невольно вспомнил забавную историю.

Орудийные номера шептались между собой и со злобой погляды­вали на меня, Вера Лабутина сидела в кузове второй машины и рав­нодушно следила за происходящим.

Тяжелый снаряд угодил в больничную землянку, битком набитую людьми, Наша Вера бросилась туда, к развороченным бревнам и кричащим людям. Потом ей на помощь подо­спели другие санитары, и я отозвал Веру перевязывать наших раненых.

Я помог ей оттащить раненого трубоч­ного первого орудия в воронку. Он стонал сквозь зубы, чертыхался.

Если откровенно говорить, то лучше всех нас в этом переплете держалась Вера. Она как-то призналась, что ей ничуть не страш­но, когда рвутся вражеские снаряды. А вот когда стреляют свои пушки, она почему-то боится.

И вдруг наводчик второго орудия Сло­вакии с криком упал и начал корчиться. Вера была рядом, распорола сапог и пере­вязала ногу, раздробленную пулей. Мы, десять человек, стояли вокруг Словакина все время, и как это шальная, на излете, пуля, миновав нас, угодила в него? Вера сказала, что наверняка боец останется без ноги.

...У меня теперь превосходный «ТТ» выпуска 1940 года с двумя обой­мами. Его мне подарила Вера Лабутина. Отозвала в сторонку, поры­лась в санитарной сумке и протянула мне пистолет в добротной кожа­ной кобуре.

— Берегла. Хотела Марине подарить на прощанье, когда пойдет на большое дело. Не успела.

— Оставь себе. У меня четыре штуки.

—  Возьми. Все-таки командир огня, и без личного оружия. А мне он не пригодится.

У нас с Верой добрые отношения, но особых симпатий мы друг к другу не питаем, а подарила она мне пистолет, видимо, в благодарность за то, что ничего никому не сказал об одном случае. А было так...

...Мы с ней шли через развалины Авиагородка. Оба возвращались из штаба дивизиона. Я ходил требовать зимнюю смазку для орудия. Вот-вот усилятся морозы, и летняя смазка замерзнет. А Вера выпра­шивала медикаменты. Ей немного дали, а мне заявили, что зимней смазки на складах нет.

Светило солнце Снег искрился и визжал под сапогами. Было тихо. И вдруг перед нами взлетели огромные столбы земли. Загрохотало, стало темно. Мы с Верой забились в какую-то яму. На нас сыпались мерзлая земля и кирпичная пыль. Потом я понял, что мы попали под огневой налет дальнобойной артиллерии, снаряды ее падают со ско­ростью звука, поэтому сначала видишь взрыв, потом слышишь визг. И после долетают звуки выстрелов.

Что-то душило меня и влажное, горячее трепетало в ухо. Чуть очу­хавшись, я понял, что Вера, прижавшись ко мне, торопливо шептала: «Погибаем за Родину... погибаем за Родину».

...А на южном склоне Пулковских высот, в разрушенной оранже­рее, что находится на нейтральной полосе, вдруг расцвели цветы. Их раньше высаживали под стеклами, удобряли, подкармливали. А вой­на разнесла вдребезги стеклянные крыши, перепахала землю оскол­ками. Потом навалилась злющая зима. И, видимо, только назло вой­не, вопреки беде и лишениям, вдруг за бурьяном и чертополохом, посреди воронок и истлевших трупов, у ржавой и перепутанной ко­лючки оранжерейные цветы взяли и гордо подняли свои красивые головы. Ребята с соседних полков и дивизионов стали лазать на ними, собирая букеты для девчонок из медсанбатов и телефонисток. Меня возмущала эта безрассудность. Рискованная, никому не нужная ро­мантика и сентиментальщина. Я возмущался долго, до тех пор, пока сам не полез на нейтральную полосу за цветами.

Большой букет увядал в моей землянке, а Ольга не находилась. Тог­да я полез во второй раз и набрал букет для Веры в память за пода­ренный пистолет.

Вера растерянно отшатнулась. Взяла букет, словно мину, понюха­ла, покраснела и призналась, что ей еще никто и никогда не дарил цветы. Это правда. Когда мы выросли, то почему-то считалось ме­щанством одеваться по моде и дарить девушкам цветы.

А сейчас считалось доблестью поднести цветы, добытые с нейтраль­ной полосы.

...Знакомых на батарее осталось мало, одни убиты, другие в госпитале, третьих отчислили. Но старшина остался и встретил меня как старого друга. Вера Лабутина очень похорошела, налилась силой и красотой...

 

Из книги Вадима Инфантьева «После десятого класса »

 — об участнице Великой Отечественной войны Вере Лымарь (Лабутиной)