...Сверкая блеском стали

 

Человечество стремится удержать в памяти события и факты, свой опыт и неудачи, чтобы учиться на них. Однако они, как воды в реке, уходят и забываются. Прошло уже более шестидесяти лет после знаме­нитой «битвы моторов», какой было сражение на Курской дуге.

Сегодня передо мной лежат документы о мужестве. Это мемуары наших выдающихся военачальников. Карта боевых действий на «Ог­ненной дуге», подаренная мне на встрече ветеранов. Собственные вос­поминания тоже имеются.

...Претерпев ряд не просто неудач, а сокрушительных поражений, Гитлер рtшил отрезать Курский выступ, выдвинувшийся далеко на запад. Ему необходимо было доказать всему миру, что прежние неудачи — это просто досадная случайность в победоносных действиях вермахта.

Я смотрю карту боевой обстановки под Белгородом на 5 июля 1943 года и нахожу там наш 4-й Гвардейский танковый корпус генерала А.Г. Кравченко, действовавший в составе 6-й Гвардейской армии. По­путно замечу, все мы были в первой десятке гвардейских соединений, И Сталин знал, кого надо ставить на особо опасный участок фронта... Да и нас, гвардейцев, такое доверие обязывало.

5 июля фельдмаршал фон Манштейн обрушил свой таранный удар на наши соединения. Еще 4 июля 1943 года, как пишет в своих мему­арах командарм 6-й Гвардейской армии И.М. Чистяков, в 16 часов 75 фашистских бомбардировщиков обрушили свой смертоносный груз на головы наших воинов, пытаясь штурмом пробить коридор в нашей обороне для своих «тигров», «пантер», «Фердинандов» и ди­визий СС.

Помню, как впереди немецкой пехоты ползли «тигры» и «пантеры»... Мой друг, ленинградец, летчик-штурмовик Виталий Андреевич Трош-ков рассказывал, что был вынужден поднимать свой «Ил-2» на высоту более 800 метров, так как в ином случае мотор самолета мог заглохнуть от дыма и пыли (рабочая высота «Ил-2» не должна была превышать 300-400 метров над землей).

А что видели мы, танкисты, на земле, в свой пожелтевший триплекс? В десяти метрах были видны, лишь силуэты танков, и это в лучшем случае. Пехоту не видели вообще. Можно свободно было напороться на проти­вотанковое орудие, на орудие немецкого тан­ка. Крепкая была лобовая броня у наших «тридцатьчетверок». Но дело было в другом. При попадании снаряда в броню машины с внутренней ее стороны летела окалина, и экипаж танка мог остаться без глаз. Ранений не видно, а человек уже мертв...

В первый день, 5 июля, за 20 часов своего наступления противник вклинился на 8-10 километров. Много это или мало? Кое-кто сегодня подумает: «Ну вот, а еще гвардейцы. Бежали, как зайцы». Ну, ладно. Сейчас я таких разочарую. Давайте полистаем послевоенную книгу фельдмаршала Эриха фон Манштейна «Утраченные победы». Он там пишет, что темп наступления его войск в 1941-1942 годах был в сутки от 60 до 70 километров. И это считалось средней нормой. И еще одна деталь из тех же мемуаров фельдмаршала. Когда он в своей книге пишет о боях своей 11-й армии в Крыму, то описание этих успешных для него боев занимает полкниги. А вот о великой «битве моторов», когда Гитлер собрал в кулак все свои силы и хотел взять реванш за прошлые поражения, фон Манштейн уложил свои воспоминания об этом всего на двух с половиной страничках. Очень было неприятно фельдмаршалу вспоминать, как после 12 июля он драпал (фронтовое выражение) по 30-35 километров в сутки. А нас он за две недели смог потеснить только на 36 километров, да и то не по всей линии фронта. Вот вам, чита­тель, и «зайцы-гвардейцы».

Сегодня можно лишь пожалеть о том, что гибли храбрые, талантливые, смелые люди. А что видели в этом аду на земле мы, рядовые сер­жанты, солдаты, младшие офицеры? Мы своих находили в машинах по полуобгоревшим номерам на танковых башнях. Люки приходилось открывать при помощи автогена, а там, внутри, на сгоревших сиденьях сгоревшие наши товарищи, Только дотронься — и человек превращается в пепел.    Плавились ордена и медали, сгорали люди, может быть, даже имевшие возможность покинуть танк. Но лучше смерть в родной «тридцатьчетверке», чем плен.

Как мы «работали» на этой войне? Выходя из боя, если повезло остаться живым, заправлялись горючим, боеприпасами, но надо было еще очистить траки. Поливали траки солярой. Это был наш, танкист­ский «одеколон». А еще надо было выполнить свой последний долг — похоронить погибших товарищей, с кем ты еще вчера делил из солдат­ского котелка армейский суп.

Ну вот, почти и все то, что мне удалось увидеть через желтоватый смотровой триплекс на огненной Курской дуге. А потом меня тяжело ранило. Оторвало правую ногу выше колена, крепко зацепило левую руку, контузило. И поехал я по госпиталям нашего Великого Союза, которого сегодня уже нет.

Вот так, дорогой читатель. Много было и хорошего, и плохого, не было только у нас «дедовщины». Это слово мы узнали после Великой Отечественной войны. Я приведу такой пример. Экипаж наш был интернациональный. Командир машины Володя Лымарь — украинец. Заряжающий — белорус Федя Шабатура, стрелок-радист — татарин Фаттах Шигапов и я — природный тверяк, русский — механик-води­тель. Попробовал бы тогда кто нам придумать «дедовщину»!

А в 1943 году в августе Родина-мать салютовала нам, говорящим на разных языках и отлично понимавшим друг друга, первогвардейцам 20-й, артиллерийскими залпами из 224 орудий. Ни за Москву, ни за Ленинград, ни за Сталинград никому такой чести не оказывалось. Нам — первым. За храбрость, взаимопонимание и товарищескую выручку.

Есть танкистская поговорка: «Порядок в танковых войсках». Очень надеюсь, что и сегодняшние танкисты четко соблюдают этот порядок.

 

Б.И. Шувалов участник Великой Отечественной войны

г. Выборг