Трудный характер

 

Дина Николаевна Ковалева давно уже на заслуженном отдыхе. Но вряд ли это можно назвать отдыхом. Она член Совета ветеранов, с первого дня его создания и до сегодняшнего дня, инициатор и организатор кружка «Умелые руки», хора ветеранов, литературного кружка «Исто­ки», комитета «Солдатская мать», кружка «Садоводы-любители», выс­тавки овощей и цветов. Она принимала самое активное участие в из­дании «Книги памяти».

С каким бы вопросом к ней не обращались, всегда доводила дело до конца, она человек слова и дела, палочка-выручалочка в Светогорске.

Дина Николаевна эрудирована, принципиальна, доброжелатель­на. Словом, она Человек с большой буквы! С ней, как говорится, мож­но идти в разведку — не подведет!

Очередному юбилею Дины Николаевны член литературного кружка «Истоки» Татьяна Павловская посвятила следующие строки:

Голова уж давно поседела, И, казалось, пора на покой... Но душа снова жаждет дела — Беспокойный характер такой!

Что года, юбилейные даты?! Их не стоит сегодня считать: Ветераны, девчонки-солдаты, Вам до смерти теперь воевать!

Мы гордимся землячкой своею И надеемся долго дружить, Ведь «Истоки» совсем не стареют, И не могут истоков забыть.

О том, что пришлось испытать ей — тогда еще Дине Качаловой — за прожитые годы, как проявляла она свой действительно «беспокой­ный» характер, рассказывал еще пятьдесят (!) лет тому назад в своей газетной статье сахалинский корреспондент Петр Демидов. Ниже — его рассказ.

...Еще там, в глухой вологодской деревень­ке, сельчане звали ее девушкой с норовом. А ведь ей было едва-едва шестнадцать: «Кача­лова? Это Динка, что ли? К ней просто не по­дойдешь». И покачивали головами, и улыба­лись. То ли осуждая, то ли завидуя. А Динка носилась по деревушке во главе ватаги дев­чат и парней. У нее вечно не хватало времени, она вечно куда-то спешила. И все успевала.

Пришла война. Бабы собирались то в од­ной, то в другой избе: в пустом месте не сиде­лось. Где-то рвались снаряды, где-то умирали люди, а здесь, на Вологодчине, небо остава­лось, таким же синим, таким же мирным. Не

верилось, что по стране бродит большое горе. Так же стрекотали в по­ле косилки и люди скирдовали сено. Разве только мужчин не было видно.

Ближе к обеду или к концу работы на тропинке появлялась тонень­кая девушка, почти девочка, с небольшой книжкой в руках. У книжки было короткое название — «Таня». Девушка читала рассказ о комсо­молке, которая отдала жизнь своей Родине, а женщины слушали, и по лицам их текли слезы. Девушка спешила дальше к другой бригаде. Она обходила большое поле каждый день. И каждый день плакали люди. Слез девушки они не видели: за долгий путь от бригады к бригаде вы­сыхали девичьи слезы.

Утром Дина вновь приходила на работу, в сельсовет, и с трепетом ждала почту. Чего бы не отдала она тогда, чтобы в село больше не приходили это страшные лаконичные письма. «Ваш муж... ваш сын... смертью храбрых...». Но письма приходили. А секретарь сельсовета Дина Качалова разносила их по домам.

За эти месяцы, что шла война, она увидела столько горя, что улыбка больше не появлялась на ее лице. Пропал Саша, брат. Верно, погиб. Она разносила письма по домам и перестала делить горе на чужое и свое.

Когда решила уйти на фронт? Быть может, после «Тани». А может, ког­да пришло письмо от Саши. Он был с партизанами и сейчас находился в Смоленске на переформировании. В военкомате ее подняли на смех. Но Дина не отступила.

Поезд—это было ее первое путешествие — привез Дину в незнако­мый город. А накануне часть, в которой служил брат, покинула Смо­ленск. Дину приписали к другому полку. Вскоре с дипломом медицин­ской сестры, окончившей с отличием курсы, она предстала перед командиром части.

Да, война ей казалась немного не такой. В действительности все было гораздо будничней, проще. И страшнее именно своей простотой. Люди погибали просто, так же просто их хоронили. А живые снова при­нимались за свое трудное дело — войну. Горевать было некогда.

...Этот день выдался особенно тяжелым. Бой был в разгаре, и са­нитарки едва успевали вытаскивать раненых. Солдат лежал на спине, закрыв глаза. Дина приподняла его за плечи, фельдшер стал накла­дывать повязку: «Отвоевался, браток. На одной ноге далеко не уйдешь». Дрогнули руки девушки: «Без ноги? А жить как?» Фельдшер глянул на нее, губы тронула грустная улыбка: «Мала ты еще, глупа, голуба».

Вечерело. После оглушительной канонады, казалось, наступила пол­ная тишина. Дина возвращалась в расположение части. Снова загудел воздух. Черными столбами ответила земля. Дина подняла голову: «Ага, шахматным кроет». Она знала, как уходить от такого обстрела. Ее на­учили. Девушка побежала. Чуть справа и впереди вздыбилась почва...

Она медленно открыла глаза. Над головой бездонная голубизна неба. Справа и слева серебром искрится снег. «Как в храме». Хотя в храме никогда не была. С холма спускались двое в маскхалатах. «Нем­цы! Живой не дамся». Вспомнилась Таня. В санитарной сумке лежит ТТ. Попробовала дотянуться и снова потеряла сознание. Она не чувство­вала, как люди (к счастью, это оказались наши) подошли к ней, бережно положили на плащ-палатку. Очнулась только на операционном столе:

— Ну, вот и все, — хирург наклонился над Диной. — Теперь — отды­хать.

— Тебя как зовут? — спросили раненые бледного стриженого «па­ренька».

— Динка.

— Димка, значит? Димка так Димка.

«Димка» пролежала в госпитале долго. Рана заживала плохо. Нога цела, но осколок разворотил коленную чашечку. Врач осматривал и хмурился: «В полевом госпитале вам не место, поедете в тыл».

Раненые с удивлением провожали своего «Димку», носившего странную фамилию — Качалова: «Весело же ей было слушать нас!»

Да, тогда она очень переживала — рвалась на фронт, но санитар­ный эшелон направлялся в другую сторону, на восток, в Казань. Но и там ей не стало легче. Вскоре началась гангрена. Снова операцион­ная. А когда Дина пришла в себя, у нее не было ноги.

Началась другая жизнь, незнакомая, чужая, беспросветная. Сто­ило ли начинать ее? Она задумывалась. Стоило! Но как? Как отворить двери этой новой жизни? Руки заняты костылями.

В родной деревне встретили слезами: «Да кому же ты такая нуж­на?», «Да кто на тебя посмотрит?» Она старалась не слушать. Эти доб­рые люди не понимали, что убивали в девушке веру в свои силы, уби­вали желание жить. Через два дня она уехала.

...Директор Вологодского медицинского училища с удивлением гля­нул на вошедшую. Девушка на костылях, в серой, видавшей виды ши­нели молча положила на стол заявление.

— Какая же из тебя медсестра? За тобой нянька нужна!

— Какая? — румянец медленно заливал щеки Дины. — Мало того, что вы примите меня, так еще и на второй курс. У меня за плечами война.

Она добилась своего. Через два года Дина Качалова держала в ру­ках диплом с отличием. Эти два года она упорно училась медицине и умению обходиться без костылей.

Так началась новая жизнь. Следующие два года медицинская сест­ра Качалова отдала лаборатории. Но ей было тесно в четырех стенах. Она тянулась к людям. Только с ними она чувствовала себя по-настоя­щему хорошо, жила полной жизнью. И нужно было учиться.

Однако жизнь вновь приготовила ей испытание. В Ленинградский медицинский институт она не попала. Ее стали агитировать поступить в новый, технологический институт. Выхода не было. Одна, в чужом городе, без друзей, без денег. Согласилась.

Она не была круглой отличницей. Сессии сдавала, жила, как боль­шинство, на стипендию. Но не было в институте человека, который бы не знал Дину Качалову. В деканате она добивалась для студентов раз­решения пересдать «хвост», у директора «выбивала» для товарища место в общежитии. На партийных собраниях коммунист Качалова одной из первых брала слово, и провинившиеся готовы были прова­литься сквозь землю. С ней было довольно сложно «договориться», — Думаете, ссориться надоело? Нет. Не из таких мы. Девочки мои школу кончают — я у них практику веду — вот и решили всем классом на комсомольскую стройку. И меня зовут.

Потом, будто отвечая себе же, добавила:

— Пока не могу. Нам еще учиться и учиться! От вопросов удержаться было трудно.

Так я узнал, что муж Дины Николаевны, Александр Ковалев, учится на втором курсе института. Узнал, что еще совсем недавно, в 1954 году, он поступил в седьмой класс вечерней школы, что окончил за эти годы десятилетку и Московский техникум бумажной промышленности.

— А через два года намечено окончить институт, — Дина Николаев­на улыбается. — Вот тогда можно и на комсомольскую.

Что можно ответить? Разве только позавидовать по-хорошему ее стремлению непрерывно идти вперед, как бы тяжело ни было. Да, в жизнь она входила по трудной дороге. Так уж сложилось, что все, буквально до мелочи, давалось с трудом, боем. И каждый раз она побеждала.

Сегодня она вспоминает об этом с улыбкой. Когда-то,было иначе. Дина со страхом ждала встречи с директором комбината. Боялась: опять пред­ложит «теплое» место, лабораторию. Как надоело ей такое участие нечут­ких людей! В кабинет она входила под руку с товарищами. А подруга дер­жала в руках палочку. Директор предложил ей место сменного мастера, а подруге — лабораторию. Дине было смешно и... хотелось плакать.

Не все получалось гладко. Не все и не всегда. Чаще это бывали конфликты с начальством. Резкая, порой до грубости, она не терпит малейшей фальши. Она чувствует ее всем нутром, каким-то шестым чувством. Тогда для нее не существует ни чинов, ни авторитетов. Что ж, не всем это нравится: «У Ковалевой трудный характер», — гово­рят тогда. Трудный? А когда давалась легко правда жизни, самая вы­сокая и чистая на свете? Отдавать силы, весь пыл души любимому делу, людям — она поступала так всегда.

Она идет по жизни полным шагом, зажигая людей, увлекая их за собой. Честные у нее глаза, чистая совесть. И если ты не такой, стано­вится совестно, и хочется походить на нее. Так говорят люди. А народ говорит только правду. Именно поэтому мне хотелось рассказать о Ди­не Николаевне, замечательном человеке с трудным характером.

 

П. Демидов Сахалин, май 1959